ГЛАВНАЯ  ПОИСК  КАРТА САЙТА    ПОДПИСКА НА РАССЫЛКУ
Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что...  
Актуально Форум О проекте  

палеолит


От пользы - к выгоде

Л. Вишняцкий

От первого грубо оббитого камня, служившего для самых разных трудовых операций, до первого жатвенного ножа с каменным лезвием прогресс полз улиткой. Понадобилось около трех миллионов лет, чтобы пройти этот путь. Но улитка передает эстафету гепарду: всего 15 тысяч лет отделяет первый серп от первых спутников, электронных компьютеров и атомных электростанций. Интересная арифметика. Констатация этого факта давно уже общее место, но дальше дело не идет. Сам факт воспринимается как что-то должное и нечто само собой разумеющееся. Однако это не так. Ведь даже если мы будем рассматривать всех без исключения гоминидных предшественников людей современного физического типа как существа ущербные, умственно и физически примитивные и потому не способные к каким-то серьезным техническим, социальным и духовным достижениям, то и тогда все равно придется найти причины в столь неравномерном развитии. Попробуем поискать эти причины.

Ум — двигатель прогресса?

Каждый новый шаг в усовершенствовании орудий труда требует новых усилий человеческого ума... Значит, ум есть главный двигатель исторического прогресса...Нет ничего естественнее такого замечания, но это не мешает ему быть неосновательным.
Г. Плеханов, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю»

Первый ответ, который приходит в голову,— это удивительно медленное накопление знаний в первобытности, информации об окружающем мире и о способах наилучшего приспособления.

Так, кажется, подсказывает сам здравый смысл. Кроме того, за этим объяснением стоит солидная традиция, восходящая, по крайней мере, к античности. В прошлом веке так примерно думали теоретики эволюционизма Л. Морган, Э. Тейлор и другие. Они полагали, что развитие ума, интеллекта — главная и все объясняющая причина развития культуры. Сейчас достаточно популярна несколько модернизированная версия этой гипотезы, согласно которой в качестве перводвигателя прогресса предполагается не само по себе развитие ума как способности мыслить, изобретать новое, а увеличение количества знаний, постепенное постижение природы и освоение все новых и новых способов воздействия на нее в своих целях. Переход к производящему хозяйству, например, иногда рассматривают просто как следствие «открытия» земледелия и скотоводства, изобретения способов культивации полезных растений и разведения в неволе полезных животных. Попробуем разобраться, однако, можно ли считать накопление знаний фактором определяющим и, более того, движущим культурное развитие первобытного общества.

Никто не сомневается в том, что в своей деятельности люди должны обладать соответствующими знаниями. Знание — необходимое условие прогресса. Но можно ли считать его, кроме того, еще и достаточным условием? Вот вопрос.

Известно, что члены групп, живущих охотой и собирательством, великолепно знают природные условия своего местообитания. Они прекрасно ориентируются в привычном ландшафте, без труда находят нужные для изготовления тех или иных вещей материалы, сохраняют в памяти и передают из поколения в поколение огромное количество информации о повадках обитающих на их территории животных и о свойствах произрастающих там же трав, кустарников и деревьев. Можно считать вполне установленным тот факт, что многие группы охотников-собирателей, живя бок о бок с земледельцами и скотоводами, были хорошо знакомы и с земледелием и скотоводством. Однако это вовсе не повлекло за собой немедленного перехода от охоты к скотоводству, от собирательства — к земледелию.

Исследователи, которые занимаются изучением жизни групп охотников-собирателей, сохранившихся до нашего времени, подтверждают это. Заимствование, считают они, носит сугубо избирательный характер — перенимается лишь то, что легко вписывается в традиционный образ жизни, не нарушает его и не требует коренной перестройки. Скажем, заимствуются орудия, делающие более эффективной охоту.

Например, в Южной Африке, судя по археологическим данным, бушмены соседствовали со скотоводами-готтентотами уже, по крайней мере, с начала нашей эры и, следовательно, не менее двух тысячелетий имели под боком «наглядное пособие» по изучению производящего хозяйства. И что же? Лишь в нашем столетии стали они переходить от привычного существования за счет охоты и собирательства к новым для них формам жизнеобеспечения. И делают это лишь под давлением суровой необходимости — в условиях быстро скудеющей природы. Точно так же — в условиях экологического кризиса присваивающего хозяйства — вынуждены были перейти (или переходят сейчас) к новым формам ведения хозяйства и многие другие охотничье-собирательские общества, жившие до того в весьма долгом соседстве и в контакте с земледельцами и скотоводами (доробо в Восточной Африке, аэта на Филиппинах, амаумака в Южной Америке и т. д.).

Есть основания полагать, что охотники-собиратели знали о возможности и конкретных приемах культивации растений и разведения животных в неволе в глубокой древности, когда присваивающее хозяйство еще безраздельно господствовало на всех континентах. Когда именно человек стал осваивать и накапливать соответствующую информацию, точно сказать невозможно, но один тот факт, что становление производящего хозяйства совершилось независимо по меньшей мере в четырех — Западная Азия, Юго-Восточная Азия, Мексика, Перуанские Анды,— а скорее, в шести-семи регионах, говорит о том, что необходимые для этого знания были распространены в охотничье-собирательских обществах, но до поры до времени не находили применения.

В предыдущей статье я мельком упоминал о своего рода «забегании вперед», о феномене, который случался в развитии культуры, когда, например, в недрах весьма архаичных и консервативных традиций вдруг резко, без какой бы то ни было видимой связи с предшествовавшей эволюцией орудий появлялись элементы, которые, просуществовав какое-то время, затем также быстро и бесследно исчезали, чтобы появиться вновь уже через тысячи и даже десятки тысяч лет. Например, в палеолите средиземноморской зоны археологи выделили такое явление и назвали его «преориньяк».

Сходная, но, пожалуй, еще более яркая картина предстает перед исследователями Южной Африки. Так же, как и в Средиземноморье, ранние культурные новации здесь не закрепились прочно и надолго, но через несколько десятков тысяч лет после их исчезновения вновь возникли и лишь тогда распространились на значительной части Африканского континента.

Само существование такого феномена свидетельствует о том, что при необходимости набор средств жизнеобеспечения мог быть существенно изменен в короткий срок. Иными словами, культурный потенциал — потенциал знания и умения первобытных людей — был гораздо больше, чем это следовало из его реализации. Может быть, благодаря этому общества обладали большим запасом прочности?

Вот и получается, что перед лицом этнографических и археологических фактов приходится отвергнуть идею, что знания и развитие интеллекта являются движущей силой развития культуры. Это, безусловно, необходимое условие, но явно недостаточное. Первобытные люди, оказывается, вовсе не стремились к реализации всех своих возможностей. Для развития культуры, по меткому замечанию американского археолога М. Коуина, человек нуждается не столько в знаниях, сколько в мотивации и стимуле претворения в жизнь культурного потенциала.
Но разве сама жизнь первобытных людей, полная, как мы привыкли думать, тягот, лишений и опасностей, не давала им ежедневно и ежечасно такой стимул?

Золотой век и политэкономия

Для цивилизованных людей предшественники олицетворяли собой либо недостижимые идеалы, либо преодоленные несовершенства.
Л. Клей н, «История до истории» (рукопись)

Следуя расхожим представлениям о жалком, полуголодном существовании первобытных людей, действительно, можно думать, что само это существование подталкивало людей к культурным и социальным новациям. Так и считают, в частности, авторы ряда учебников по политэкономии и многие их коллеги. Однако доисторическое прошлое далеко не всегда и не всеми мыслилось как время лишений и бедствий.

В прежнее время людей племена
на земле обитали,
горестей тяжких не зная, не зная
ни трудной работы,
ни вредоносных болезней, погибель
несущих для смертных... —

пишет Гесиод в «Работах и днях» (перевод В. В. Вересаева) о беззаботном существовании в далеком прошлом. Это прошлое предстает в мифах как золотой век. Представления древних греков о сменяющих друг друга и все более удаляющихся от идеала веках, в том числе и об исходном, золотом, находят аналогии в индийской мифологии (Крита-юга — золотой век), в Ветхом завете («Книга пророка Даниила», 2, 31—45), в шумерских текстах, в вавилонской космогонии, в зороастризме и т. д. Даже эсхатологические доктрины, обещающие спасение в будущем, часто рисуют это будущее как обретение некогда утерянного блаженства, возвращение из земной юдоли в рай, откуда за грехи были изгнаны прародители.

Идеализировали первобытное прошлое и в средние века (чего стоит один только монолог Дон Кихота, который он произносит перед пастухами после того, как «предложенные ему жёлуди навели его на мысль о золотом веке»!), и в новое время (вспомним, например, образ «благородного дикаря», который живописали в своих трудах просветители Руссо, Дидро, Гердер...). И все-таки начинает преобладать иная тенденция. Утопии перемещаются сначала из недостижимого прошлого в настоящее («Утопия», «Новая Атлантида», «Город Солнца» и т. д.), а затем — в будущее, достижение которого осознается как цель. Пессимизм и фатализм древнего и средневекового мира уступают место оптимизму эпохи ранних буржуазных революций, а он сменяется безоглядной самоуверенностью социалистических учений, порождаемых модным капитализмом. По мере же того как перспективы рисуются все более радужными, первобытность тускнеет и становится все менее и менее привлекательной.

В постоянной борьбе с угрозой голода и голодной смерти, с хищными животными и со множеством других напастей первобытному человеку, согласно распространившейся точке зрения, не остается ничего иного, как совершенствовать свои орудия, изобретать все более надежные средства защиты от холода и зверей, словом, развивать культуру. Таким образом, стимулом прогресса в доклассовом обществе мыслится, говоря языком учебника политэкономии, необходимость разрешения противоречия между жизненными потребностями и низким уровнем развития производительных сил. Именно такое понимание вопроса — назовем его политэкономическим — и можно считать преобладающим. Логично. Однако есть одно обстоятельство, которое мешает полностью с этим согласиться. Это обстоятельство — факты.

И этнография, и археология накопили к настоящему времени массу данных, из которых следует, что присваивающее хозяйство — охота, собирательство и рыболовство — часто обеспечивают даже более стабильное существование, чем ранние формы земледелия.

Об этом пишут путешественники прошлого века, например, наблюдавшие жизнь австралийских аборигенов. Застав общества, еще не затронутые цивилизацией, существующие в своей привычной, естественной среде, такие исследователи, как Э. Эйр, Дж. Грэй и другие, свидетельствовали об изобилии, царящем «в хижинах туземцев». К похожим выводам склонялись и авторы, описывавшие в конце прошлого века жизнь охотников-собирателей Малакки (Р. Мартэн), Южной Африки (Г. Стоу), Андаманских островов (Э. Ман) и т. д. Обобщение такого рода фактов уже в начале нашего столетия привело польского этнографа Л. Кшивицкого к заключению, что «при нормальных условиях в распоряжении первобытного человека пищи более чем достаточно». Исследования последних десятилетий не только подтверждают это положение, но и конкретизируют его с помощью сравнений, статистики, измерений.

Балансирование на грани голодной смерти тех, кто вел присваивающее хозяйство,— не характерная, а, напротив, довольно редкая ситуация. Голод для них не норма, а исключение. Это во-первых. Во-вторых, качество питания членов таких групп, как правило, удовлетворяет требованиям самых строгих современных диетологов. Идет ли речь о бушменах пустыни Калахари, о пигмеях из джунглей Центральной Африки или об эскимосах арктических побережий, их традиционная пища, как показывают специальные исследования, высококалорийна и содержит все необходимые для организма компоненты (на Севере, где рацион ограничен в основном рыбой и мясом, а зелени почти нет, этот недостаток «ассортимента» компенсируется благодаря особому приготовлению пищи). Наконец, в-третьих, присваивающая экономика эффективна не только в том смысле, что она вполне обеспечивает первобытных людей всем необходимым для жизни, но также и в том, что достигается это за счет весьма скромных физических усилий. Подсчитано, что в среднем «рабочий день» охотников-собирателей составляет от трех до пяти часов, и этого, оказывается, вполне достаточно. Притом, как правило, дети не принимают непосредственного участия в хозяйственной деятельности, да и взрослые, особенно мужчины, могут себе позволить отвлечься на день-другой от «прозы будней» и заняться делами более «возвышенными».

По сравнению с ранними земледельцами, с людьми, осваивающими азы производящего хозяйства, охотники-собиратели во всех отношениях находятся в гораздо более выигрышном положении. Земледельцы больше зависят от капризов природы, так как их экономика не столь гибка, они, по сути, привязаны к одному месту и к весьма ограниченному кругу ресурсов. Рацион их однообразней и в целом бедней. И, конечно, по сравнению с охотой и собирательством хозяйство земледельцев более трудоемко — поля требуют постоянной заботы и ухода. Кроме того, по мнению большинства ученых, земле-дельческо-скотоводческие поселения, многолюдные и скученные, были в гораздо большей степени, чем стойбища охотников, живших обычно небольшими группами по двадцать пять — пятьдесят человек, подвержены инфекциям. Понятно теперь, почему охотники-собиратели совсем не торопились начать жизнь по образу и подобию своих соседей земледельцев. Видимо, плату за прогресс они находили слишком высокой, да и сам прогресс сомнительным.

И вот оказывается, что политэкономическое объяснение развития культуры и общества в первобытности пребывает в некотором отрыве от реальности. Схема, «спущенная сверху», то есть из исторической эпохи в доисторическую, не срабатывает.

Нельзя использовать и Марксову политэкономию как универсальную отмычку, ибо она предназначена для исследования вполне определенных фаз общественного развития. И получится, что невозможно выйти за пределы банальной тавтологии: культура развивалась потому, что росли потребности, а потребности росли потому, что развивалась культура. Я думаю, что мы просто обречены на это до тех пор, пока не отважимся признать, что побудительные причины прогресса в первобытности могли лежать вне общества, вне культуры, что одними внутренними противоречиями ничего не объяснишь, ибо нуждается в объяснении прежде всего появление самих этих противоречий.

Под знаком пользы

Когда в процессе развития мира возникла жизнь, вместе с нею возникли как новые качества категории пользы и вреда. В мире неорганическом ни пользы, ни вреда нет...
А. Серебровский, «Некоторые проблемы органической эволюции»

Культура возникла как средство адаптации к природе. Культурная адаптация в отличие от биологической происходит путем искусственного (намеренного), а не естественного отбора, за счет осознанных действий, однако направляется этот отбор с самого начала факторами естественными, природными. Элементарные формы культурной адаптации появляются уже в животном мире, но лишь для человека культура становится второй средой обитания, к которой, как и к естественной среде, приходится приспосабливаться.

До тех пор, пока культура существует лишь в том качестве, в каком она возникла, то есть как средство сознательной адаптации к среде, она развивается лишь постольку и лишь настолько, поскольку и насколько этого требует среда, не меньше, но и не больше. Подобно тому как в генофонде каждого вида пребывает до поры до времени в скрытом, рецессивном состоянии огромный запас нереализуемых признаков, образуя резерв прочности на случай возможных изменений биологической конъюнктуры, так и в культуре претворяется в жизнь не все то, что могло бы быть претворено потенциально, а лишь то, что необходимо в данный момент. Изменяются условия существования — изменится и направление отбора: естественный вызовет к жизни потаенную доселе часть генофонда, а искусственный выберет из культурного потенциала элементы, полезные в новой ситуации, а ранее пребывавшие втуне.

Таким образом, будучи по сути небиологическим, как бы надприродным явлением, культура тем не менее развивается длительное время сначала именно но природным, естественным законам, так, как будто это процесс биологический. Пока же культура развивалась по законам органического мира, то есть под знаком пользы, как и весь этот мир, то, несмотря на сознательность отбора, неосознанной целью носителей культуры было сохранение status quo, а изменения происходили лишь под давлением жестокой необходимости. И потому можно сказать, что первобытность была просто обречена на застой, ибо культура еще не имела, не выработала) собственного внутреннего механизма движения, то есть была не способна к самодвижению.

Пока культура существовала лишь как средство адаптации к природе, изменения в ней могли быть вызваны только нарушением состояния равновесия между обществом и средой его обитания, то есть либо независимыми от человека изменениями этой среды, либо ростом населения, когда людей становилось больше, чем при данном способе хозяйствования можно прокормить в этих природных условиях. Такие кризисные ситуации разрешить можно было, или избавившись от лишнего, или изменив способ ведения хозяйства. Например, судя по археологическим данным, резкие изменения в культуре людей каменного века в Южной Африке совпадают по времени с изменением климата в этом регионе, повлекшим перемены в растительном и животном мире. Но большинство археологических примеров такого рода можно поставить под сомнение, так как на ископаемых материалах очень трудно доказать синхронность событий, для которых предполагается причинная связь. Однако существует и масса этнографических данных, подтверждающих зависимость культурных новаций в первобытных обществах от нарушений экологического равновесия между человеком и природой.

Таким образом, прогресс в первобытности немыслим вне кризисных ситуаций, но при этом следует иметь в виду, что и в таких ситуациях новации являлись лишь средством восстановления пошатнувшегося равновесия между человеком и природой, а то, что мы называем прогрессом (то есть усложнение культуры и общества, обогащение их новыми элементами), было не более чем побочным эффектом адаптации к изменившимся условиям существования. Иными словами, изменяя и обогащая свою культуру, первобытное общество стремилось не приобрести новое, а лишь вернуть утраченное или отвратить угрозу утрат — сохранить свое положение в биоценозе.

Рост населения и природные катаклизмы в равной мере были «поставщиками» кризисных ситуаций в доисторическом прошлом, но при низкой плотности заселения выход из кризиса был возможен даже благодаря одной лишь миграции. Напротив, при отсутствии свободной территории оставалось одно — интенсивнее хозяйничать. Поскольку изменения климатических и природных условий происходят непостоянно, время от времени, а рост населения — процесс направленный, постоянный, то именно его можно рассматривать как основную побудительную причину развития культуры в первобытности. Такой подход иногда квалифицируют как демографический детерминизм, но я думаю, что правильней было бы называть его демографическим или демографо-экологи-ческим деизмом, поскольку подразумевается, что рост населения и природные изменения давали лишь исходный толчок, импульс для развития культуры и общества, сообщая процессам адаптации начальную энергию.

Идея об определяющей роли роста населения в развитии культуры далеко не нова. Уже в XVIII — XIX веках она высказывалась такими учеными, как Аделунг, Вико, Кон-дорсе, Мальтус, и другими. Но и сейчас этнографы, прекрасно знающие фактический материал и прямо отвергающие политэкономические объяснения прогресса в первобытности, не решаются все же признать, что только внешние, природно-демографические импульсы могли вызывать сколько-нибудь серьезные сдвиги в культуре первобытного общества. Возможно, в нашем сознании живет ярлык «мальтузианства» — теории, как утверждается в философских словарях, антинаучной и чуть ли не человеконенавистнической,— но, право же, не так страшен Мальтус, как его у нас малюют, и теория его по крайней мере в применении к доклассовому обществу, заслуживает реабилитации. Думаю, что ничего равноценного демографо-экологическому объяснению прогресса в первобытности предложено пока не было, как не была, кстати, доказана и ущербность этого объяснения теми, кого оно не удовлетворяет. Но если эту идею принять за ответ на первую часть занимающего нас вопроса, то остается еще вторая: почему с определенного момента развитие культуры резко ускорилось?

Под знаком выгоды

Если такое естественное состояние человеческого общества возможно и оно в основе своей оказывается счастливым, хотя и примитивным... то какие же силы побуждают людей оставить его и вступить на трудный путь прогрессу?
И. Кант, «Идея всеобщей истории во всемирно гражданском плане»

Низкая алчность была движущей силой цивилизации с ее первого до сегодняшнего дня; богатство, еще раз богатство и трижды богатство... было ее единственной, определяющей целью.
Ф. Энгельс, «Происхождение семьи, частной собственности и государства»

Крупные изменения природной среды, происходившие на рубеже плейстоцена (ледниковья) и голоцена (современного межледниковья), примерно десять — пятнадцать тысяч лет назад, застали человечество в принципиально новой для него ситуации. Во-первых, к этому времени границы ойкумены уже приобрели практически свои нынешние очертания, то есть весь земной шар был освоен и заселен. Во-вторых, присваивающее хозяйство достигло своего максимального уровня, и на пути его дальнейшего развития встала естественная ограниченность ресурсов дикой природы. Таким образом, очевидно, в какой-то очередной раз нарушенное в ряде регионов состояние экологического равновесия уже не могло быть восстановлено традиционным путем — путем миграций или совершенствования присваивающего хозяйства. Из такой кризисной ситуации требовался новый выход. Им стал переход к производящему хозяйству.

Как уже говорилось, производящее хозяйство вовсе не обеспечивало людям более сытное и спокойное существование по сравнению с присваивающим, и в этом смысле говорить о прогрессе вряд ли приходится. Пожалуй, единственным его преимуществом была возможность иметь гораздо более высокую плотность населения.

В условиях, все время усложняющихся — отсутствия свободных, не занятых соседями-конкурентами земель, с одной стороны, и истощающейся естественной среды обитания — с другой,— лишь производящее хозяйство давало гарантию выживания в будущем. Требовался не потенциальный (в виде знания и т. д.) запас прочности, как раньше, а сугубо материальный, необходимы становились излишки продуктов, которые можно было бы хранить и использовать в случае, скажем, неурожая, засухи, падежа скота. Так сложились предпосылки для возникновения того, что через много тысяч лет назовут «прибавочным продуктом» и что, в корне изменив психологию и саму природу человека, откроет дорогу «истории», отделив ее от «доистории».

Известно, что при некоторых условиях создание прибавочного продукта возможно и при присваивающей экономике. Например, известны общества охотников на морского зверя и рыболовов, которые вынуждены копить излишки продукции, составлять запасы. И они это делают. Это фиксируется и этнографами, и археологами как имущественное неравенство, социальное расслоение, иногда — элементы эксплуатации. Однако ясно, что при присваивающем хозяйстве прибавочный продукт и порождаемые им социальные явления ограничены даже при самой щедрой природе. Именно поэтому, по словам К. Маркса, «народы, занимающиеся исключительно охотой и рыболовством, находятся вне того пункта, откуда начинается действительное развитие».

Пункт, откуда начинается «действительное развитие»,— это возникновение производящего хозяйства, поскольку оно в значительной мере снимает природные огра-гичения с роста производства и ведет к наращиванию прибавочного продукта. Изменяются «идеалы», жизненные устремления людей. На смену «пользе» как принципу существования приходит «выгода». «Отнимите у австралийца его бумеранг, сделайте его земледельцем, и он по необходимости изменит весь свой образ жизни, все свои привычки, весь свой образ мыслей, всю свою «природу»,— говорил Плеханов.

Именно с того времени, когда начинается намеренное производство прибавочного продукта и как неизбежное следствие этого — его перераспределение, когда соображения выгоды становятся доминирующими в деятельности людей, именно с этого времени возникает стимул, меняющий принципиально культуру и ее носителей. Она, культура, перестает теперь быть только средством адаптации к природе, приобретая самодовлеющую ценность. Она становится для человека, конкретного, отдельно взятого, не просто второй, но главной, определяющей всю его деятельность средой обитания, а ее развитие превращается в саморазвитие. Вырабатывается механизм самодвижения культуры и общества. И вступают в силу политэкономические законы. Скорость развития резко возрастает.

Конечно, и в историческую эпоху, в том числе в современном мире, случалось, когда по тем или иным причинам действие основного стимула развития — выгоды — вытеснялось из жизни общества или же оказывалось сильно ограниченным. В таких случаях в обществе брали верх консервативные, то есть направленные к сохранению status quo, тенденции, оно утрачивало динамизм, и имеющиеся возможности, сколь бы ни были они богаты, не реализовывались. Примеров таких рецидивов немало, но не стоит преувеличивать их значение. Они — не более чем исключения. Это не самые неизбежные отклонения и зигзаги, через которые в конечном счете прокладывает себе дорогу историческая закономерность. Закономерность эту трудно выявить, отменить же — невозможно вообще.

Архив новостей
В начало




Nissan готовит к выпуску еще три новые модели
Новости о вакансиях и трудоустройстве
Новости тенниса
Экономика Индии
"Месть ситхов" - $50 миллионов за один день
Французов умоляют сказать "да" Конституции Европейского Союза
Шварценеггер объявит об особых выборах "Года Реформ"
Европа вводит ограничительные санкции по отношению к Китаю
FOREX: новости
Возврат к советским методам управления страной
Экстремальная лента новостей
Проведение праздников
Буш поддержал Грузию за исключением вопроса российских баз
Несколько красноярских студентов будут проходить обучение в Германии
Ипотека в Челябинской области
В Ираке теракты против шиитов
Copyright © 2004-2006 because.ru