ГЛАВНАЯ  ПОИСК  КАРТА САЙТА    ПОДПИСКА НА РАССЫЛКУ
Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что...  
Актуально Форум О проекте  





социализм

Прыжок через пропасть на вороном белом жеребце
Как мог рухнуть капитализм — и не рухнул

Г. Пирогов, кандидат экономических наук


«Кислотные дожди над Скандинавией!»
«Арбуз с черной мякотью!»
«Очереди у бензоколонок!»
«30 миллионов безработных!»
«Гаснут доменные печи!»

Все эти известия с Запада, достигшие нас в семидесятые годы, были совершенно неожиданны, — и многих наших специалистов по западной экономике чрезвычайно обрадовали. Марксистская схема общего кризиса капитализма, не получавшая подтверждения несколько десятилетий, вдруг снова начала работать. Непримиримое противоречие производительных сил и производственных отношений на сей раз приняло форму энергетического, экологического, экономического кризисов (непримиримым противоречие это было только для капитализма, и мы долго не замечали подобные же события у себя под носом).

К тому времени наша наука уже устала ждать кризиса в мире капитализма и начала придумывать объяснения тому, что он никак не наступал. И действительно,— казалось, ничто его не предвещало.

Ни облачка на ясном небе

В сороковые, пятидесятые, шестидесятые годы темпы экономического развития в капиталистических странах Запада были устойчиво высокими. В эти годы сформировалась и утвердилась определенная модель экономики, которую можно было бы назвать моделью массового производства и массового потребления. Ее стратегия понятна любой домохозяйке: затраты на содержание одного человека меньше в большой семье. Известный принцип экономии от масштаба производства. На языке экономической теории это называется «возрастающей отдачей от масштаба».

Модель была рассчитана на массовое стандартизированное потребление. На то, что средний американец и европеец откажутся от притязаний на что-то особенное ради дешевизны товаров. Готовое платье, автомобиль, как у соседа, стандартный дом. Именно тогда родилась и была осознана проблема массовой культуры.

Ставка на масштаб требовала высокопроизводительного, мощного оборудования. Крупные серии товара выпускались без переналадки и изменения модели. Она породила конвейер. Конвейер принес специфическую организацию производства: расчленение его на мелкие, простые, многократно повторяющиеся операции.

Сложилась особая идеология массового производства: выше всего ценились дисциплина, исполнительность, авторитарное руководство.

Грандиозность масштабов покорила и научно-техническую мысль— она сосредоточилась на наращивании объемов, скоростей, мощностей, грузопотоков. Вот какими тогда виделись восьмидесятые — девяностые годы: автотранспорт возьмет на себя 95 процентов всех пассажирских и 90 грузовых перевозок; появятся поезда, которые будут перевозить несколько тысяч пассажиров; самолеты, вмещающие до двух тысяч человек и летающие со скоростью в десять раз выше звуковой; суда грузоподъемностью более миллиона тонн. Такая же гигантомания царила практически во всех отраслях производства.

На рынке производители боролись за массового покупателя, главный способ борьбы — игра цен. Если удавалось потеснить одних конкурентов и сговориться с другими, можно было уже контролировать цены. Конечная цель — максимальная прибыль; монопольное положение на рынке гарантировало сохранение уровня прибыли.

Дешевое сырье и дешевая энергия делали модель массового производства исключительно эффективной. Предложение товаров и услуг могло нарастать как бы бесконечно. Серьезные опасения после Великой депрессии вызывала лишь проблема платежеспособного спроса. Решая ее, реформисты - выдвинули концепцию государства всеобщего благосостояния. Нужен был платежеспособный массовый потребитель, и он был создан целенаправленной социальной политикой государства.

Созданный нашей контрпропагандой образ голодающего безработного, готового продать глаз, чтобы выжить, ночующего под мостом, роющегося в мусорном ящике, вызвал бы смех читающей западной публики — в таком положении мог оказаться лишь полностью опустившийся люмпен. Нормальный безработный оставался нормальным потребителем, хоть и не совсем полноценным. Но при постоянном расширении производства безработным он был недолго. Более того, рабочую силу в развитые капиталистические страны начали ввозить во все больших масштабах. (Кстати, после землетрясения в Неаполе в то время строителей пришлось приглашать из Югославии — местные безработные на стройки идти не желали.)

Именно модель массового производства позволила действительно создать государство всеобщего благосостояния. Люди были накормлены, одеты, получили крышу над головой и автомобили, в них проснулась страсть к путешествиям. Бесплатное образование и медицина давно перестали быть исключительной привилегией жителей социалистических стран.

Эта модель обеспечила промышленно развитым странам почти три десятилетия стабильного развития. Если рассматривать зону развитого капитализма как сложную социально-экономическую систему, то можно сказать, что она проходила через период инерционного развития.

Теория систем утверждает, что в такие периоды структура системы сохраняет основные свои характеристики, но вместе с тем обладает определенной степенью гибкости. Обратные связи, встроенные в структуру, позволяют ей реагировать на возмущения, вызванные как внутренним развитием, так и внешними обстоятельствами. Простейший пример такого встроенного стабилизатора капиталистической экономики — прогрессивный налог: на подъеме он предохраняет экономику от «перегрева», при спаде смягчает глубину падения. Пособия по безработице в период спада повышаются, сохраняя платежеспособный спрос.

История показала, что эта система в состоянии справиться и с такой серьезной проблемой, как общее отставание спроса от предложения, грозящее циклическими кризисами. Тут и помогла кейнсианская модель антикризисного регулирования в сочетании с концепцией государства всеобщего благосостояния. Антикризисное регулирование предусматривало в зависимости от фазы цикла расширение или сжатие кредита, увеличение или сокращение государственных расходов, скупку или выбрасывание на рынок государственных ценных бумаг.

Все проблемы казались в ближайшем будущем разрешимы за счет растущего «национального пирога». Будущее виделось как прямое продолжение настоящего. Возможности прогнозирования, как тогда считали, ограничивались лишь способностью учесть как можно больше переменных. Поэтому такую популярность приобрели эконометри-ческие модели, которые до поры до времени и работали безотказно.

Предел беспредела

Однако эта сложная социально-экономическая система не принадлежала к классу «перпетуум мобиле», поскольку существовала за счет ресурсов извне, ею не воспроизводимых. А ресурсы, увы, оказались ограниченными.

Наиболее ярко проявилось энергетическое ограничение. Есть разные концепции энергетического кризиса семидесятых годов, но несомненно, что за ними стояло противоречие между стремительно возраставшим потреблением нефти и ограниченностью ее запасов. Это был, по сути дела, внезапный конец эры дешевого топлива. За семидесятые годы уровень цен на топливо вырос по отношению к ценам на готовые изделия в пять раз.

Но не менее резко сказалось и экологическое ограничение. Действовавшая модель развития была расточительной и потому антиэкологичной. Природа рассматривалась в ней как неограниченных размеров помойка для сброса отходов. И это был один из факторов дешевизны массового производства. Но беспредел всегда плохо кончается, в особенности в отношениях с природой. Загрязнение воды и воздуха промышленными отходами, продуктами работы двигателей, химическими удобрениями подняло экологическую опасность на уровень опасности термоядерной войны.Чистая пресная вода как для людей, так и для промышленности сделалась дефицитом. Не признающие государственных границ кислотные дожди стали причиной международных экологических споров. В интересах самосохранения развитые страны были вынуждены пойти на огромные, чрезвычайные издержки по охране среды. Дешевой свалки для отходов в промышленно развитой зоне больше не существует.

Еще одно ограничение — трудовые ресурсы. С ними в шестидесятые годы почти во всех развитых странах сложилась напряженная ситуация. В до- и послевоенные годы снизилась рождаемость. Многих унесла война. Доля сельского населения уменьшилась настолько, что деревня перестала быть источником рабочих рук для города. А высокие темпы экономического роста увеличивали спрос на работников. Эту проблему пытались решать по-разному: привлекали иностранных рабочих (Западная Европа), нелегальных иммигрантов (США), женщин (повсеместно). Ситуация благоприятствовала борьбе за повышение заработной платы, и она росла. Росли и издержки производства. Произошли серьезные сдвиги и в другой важной сфере, не поддающейся счету: ослабли старые стимулы к труду, изменились ценностные ориентации работников, их потребности удовлетворить в рамках старой модели развития было уже нельзя. К началу семидесятых годов система ценностей общества массового производства — массового потребления начала размываться. Господство фордистско-тейлористских принципов организации труда привело к отчуждению работника от производства и целей своего предприятия. Начала падать дисциплина, угрожающие размеры принимали прогулы и текучесть рабочей силы. Следовательно, пришлось все больше тратиться на содержание резервных рабочих рук. Отчуждение, возникшее на производстве, распространялось в других социальных сферах и выливалось в повсеместное недоверие к общественным институтам.

Почему это произошло?

Можно задать вопрос и иначе: а разве раньше ощущение причастности к целям капиталистического производства было у работников? Во всех наших учебниках написано: не было и быть не могло, ибо цель капиталиста — прибыль, достигаемая в том числе и эксплуатацией работников; а их интересы, естественно, никак с такой целью совпадать не могут.

Однако попробуем взглянуть на экономическую историю Запада несколько по-иному. И тогда увидим: прежде — пока главные потребности работника состояли в том, чтобы обеспечить себе элементарные условия для существования,— его интересам вполне соответствовало наращивание темпов производства в рамках старой модели. Но со временем, когда определенный уровень всеобщего благосостояния был достигнут, потребности расширились и уже не исчерпывались относительным материальным благополучием. Молодые образованные люди стремились к самореализации, а в рамках фордистско-тейлористской организации труда им не предоставлялось такой возможности. Работа для многих осталась только источником средств к существованию, интересы сместились в иные сферы.

Самое смешное, что этот процесс все большего отчуждения работников от своего дела был многократно описан в нашей научной литературе: речь шла о ситуации на... нашем собственном производстве. Правда, слово «отчуждение» тогда не употреблялось, оно было под запретом. Однако именно в семидесятые годы этот феномен обнаружил наш прекрасный социолог Владимир Александрович Ядов; вслед за ним и другие начали писать о разрыве между уровнем образования, общей культуры, потребностей молодых рабочих — и содержанием и условиями их труда.

Но никто не заметил, что речь идет об общемировом процессе, конечно, в пределах индустриального мира. «Там», разумеется, не могло происходить то же, что «у нас». Происходящее «там» по-прежнему описывалось исключительно в терминах классовой борьбы.

Ограничителем дальнейшего развития стала и старая организационная структура экономики. Она была рассчитана на рамки национального хозяйства, но вовсю шла интеграция этих хозяйств в единую, мировую экономику; связи их усиливались и усложнялись. Обычные средства кредитной и фискальной политики вдруг стали вызывать неожиданный международный резонанс с непредсказуемыми последствиями. Подъем производства в одной стране немедленно вызывал приток импорта из других и нарушал ее торговый баланс; спад столь же неукоснительно обострял проблему безработицы не только в этой стране, но и в других.

Рушился старый мировой экономический порядок, основанный на фиксированных валютных курсах, использовании в качестве резервной валюты американского доллара и его разменности на золото для иностранных центральных банков. Резкие колебания цены на нефть и экономическая экспансия Японии еще более раскачивали международные валютные рынки.

Рос разрыв в уровне научно-технического и экономического развития промышленно развитых и развивающихся стран. Гигантский и, более того, нарастающий внешний долг развивающихся стран провоцировал кризис международных экономических отношений.

Исчерпала себя сложившаяся на выходе из Великой депрессии кейнсианская модель экономики. Она предусматривала резкое возрастание роли государства в экономической жизни капиталистических стран и в свое время действительно помогла выйти из кризиса. Но в дальнейшем она привела к непомерному разрастанию государственного аппарата, а огромные налоги на его содержание и на активную социальную политику государства подрывали эффективность частного бизнеса. В то же время национализированные отрасли были большей частью неэффективны и требовали постоянных дотаций.

Многие завоевания профсоюзов лишали экономику гибкости, маневренности. Например, профсоюзы категорически возражали против частичной занятости, часто запрещали брать на работу не членов профсоюза, мешали манипулировать с продолжительностью рабочего дня. А ведь были в этих странах люди, и немало, особенно среди эмигрантов, согласные и даже предпочитавшие гибкий производственный график, разные комбинации продолжительности рабочего дня и часто согласные работать дольше, чтобы больше заработать. Но легально «объехать» профсоюзы порой было невозможно.

Все это вместе на Западе назвали «организационным институциональным склерозом»: прежние социально-экономические институты, созданные в расчете на безграничное инерционное развитие, пасовали перед возникшими ограничениями.

Жизнь шла в обход устаревших норм. Во всех промышленных странах (за исключением разве Японии) бурно развилась «теневая экономика», где оборотистый делец мог действовать с повышенным риском, но без давления бюрократии. Он не платил налогов и не предоставлял социальных гарантий рабочим. Зато быстро и гибко реагировал на изменение спроса. Особенно усилилась роль «теневой экономики», когда начался структурный кризис и было выброшено множество людей из отраслей, терявших свою роль. К концу семидесятых годов целые улицы Нью-Йорка превратились в «выставки-распродажи» дешевых товаров, имитирующих изделия известных фирм. В Италии число занятых в «теневой экономике» превышало число безработных. Испания при уровне безработицы в 20 процентов хоть как-то смягчала эту проблему именно за счет «теневой экономики».

Методы регулирования, основанные на маневре лабильными составляющими системы, были исчерпаны. В новых условиях для адаптации системы требовались серьезные изменения ее структуры.

Нужно было искать выход в область новых возможностей.

Белая вороная лошадь

Рассказывают, что в древности китайский император попросил мудреца отыскать ему лучшую лошадь в Поднебесной. Мудрец вместо себя порекомендовал императору знаменитого лошадника. Долго ходил лошадник и, наконец вернувшись, сказал, что в небесных горах пасется на дальних пастбищах белая кобыла... Император тотчас послал воинов, те нашли там вороного жеребца. «Учитель,— сказал император,— твой лошадник не отличает жеребца от кобылы и не может запомнить масть!» «Неужели он это постиг,— восхитился мудрец,— и превзошел меня! Так, значит,-эти мелочи не для него... Он проникает в самую суть вещей». Вороной жеребец действительно оказался лучшей лошадью в Поднебесной...

Только такая «лучшая лошадь в Поднебесной» может перенести через пропасть, в которую уперлось инерционное движение.

Вернемся к теории систем. Если внешние ограничения на ресурсы — назовем их стратегическими — не позволяют больше системе развиваться на прежней структурной основе, наступает не обычный, а» структурный кризис: старая совокупность связей не справляется с новой ситуацией. Это может кончиться катастрофой, система потеряет основные свои свойства, развалится, а на ее обломках возникнет новая. Но может и выжить, сохранив свою сущность, если у нее накоплен достаточный потенциал, позволяющий структурную перестройку (наша белая вороная лошадь). Он может быть накоплен в ходе предшествовавшего развития, если система не только расходовала ресурсы, но и накапливала таковые. Или его надо искать и создавать по ходу перестройки — брать взаймы, собирать «по сусекам», снимая ресурсы со всех менее важных направлений развития. Вот если нет возможности (или воли) мобилизовать потенциал, нет осознания необходимости перехода на новую структурную основу, тогда катастрофа может стать реальностью...

В середине семидесятых годов в зоне развитого капитализма — да и не только в ней, скорее во всем мире — внезапно сложилась ситуация структурного скачка. Система приблизилась к стратегическим ограничениям — общие условия воспроизводства резко ухудшились.

Мы говорим для наглядности «внезапно», на самом деле этот процесс растянут во времени. До известной степени ресурсы взаимозаменимы, частично более дефицитный ресурс может замещаться менее дефицитным. Но со временем условия этой замены становятся все хуже, возрастающая отдача от масштаба сменяется убывающей. Недефицитные ресурсы быстро тают и превращаются в дефицитные. В системе возникают все новые узкие места. Темпы роста замедляются, наступает застой, при свободном ценообразовании сопровождаемый ростом цен. Это так называемая стагфляция — в отличие от инфляции, знаменующей «перегрев» экономики в фазе подъема. В условиях жестко централизованного планирования и ценообразования возникает «экономика всеобщего и неустранимого дефицита».

Накопил ли капитализм за предшествующие десятилетия потенциал, достаточный для структурного скачка?

Многие советские ученые, которые наблюдали за «их» кризисом куда пристальнее, чем за надвигающимся своим, были убеждены, что лучшая лошадь в Поднебесье — не на тех пастбищах, что потенциал капитализма исчерпан. И я сам считал, что уж, во всяком случае, с социальными проблемами ему не справиться.

Основания для такого прогноза были столь же просты, сколь и тривиальны: социальный консенсус в развитых странах держится на подкормке трудящихся господствующим классом. Средства для этого он получает благодаря быстрым темпам экономического роста. В период перестройки предстоит падение темпов, может быть, даже и абсолютное падение производства. Вырастет армия безработных. Доходы бюджета уменьшатся, а социальная нагрузка на него будет больше. Упадет реальная зарплата. Стремясь переложить на плечи трудящихся издержки перестройки, буржуазия пойдет на демонтаж значительной части социального обеспечения. В результате — рост социальной напряженности, возможен даже социальный взрыв.

Наши прогнозы, однако, строились на опыте инерционного периода. Мы следили в основном за теми переменными, которые прежде определяли развитие, и не без злорадства отмечали, что падают темпы роста, свертываются традиционные отрасли (черная металлургия, химия). Задача «догнать и перегнать Америку» в этих отраслях стала вполне реальной, и мы действительно вскоре перегнали ее в выплавке стали, производстве цемента, добыче нефти. Мы продолжали считать, что опережающие темпы развития энергетики — неотъемлемый признак экономической мощи (наши энергетические ведомства настаивают на этом и сейчас).

Мы по-прежнему хвастались мощью своих доменных печей и машин, которые «...зато по габаритам и весу значительно превосходят соответствующие зарубежные образцы», и не заметили, что западная научно-техническая мысль сменила лозунг «Больше, крупнее, выше, дальше, быстрее» на новый: «Легче, тоньше, меньше, короче, экономнее».

Иными словами, мы не обратили внимания на те факторы, которые складывались внутри прежней системы и теперь начали определять ее судьбу. И недооценили главного: что речь идет о самонастраивающейся, саморегулируемой системе, порождающей многообразие,— на ее периферии все время создавалось нечто «побочное», странное, не слишком нужное в период инерционного развития. А там, на периферии, как оказалось, и бродила белая вороная лошадь, теперь готовая к решающему прыжку. Накопленным потенциалом для скачка обернулись многие фундаментальные и прикладные исследования, опробованные и тут же создающиеся новые организационные формы, вообще внутренняя готовность к переменам. Были большие резервные мощности (там-то никто не гнался за их стопроцентным использованием), были квалифицированные кадры, способные быстро освоить технические нововведения.

Прежде всего удалось создать новые энергосберегающие технологии. Ядовитым плодам химизированного сельского хозяйства были противопоставлены плоды биотехнологии. Созданы заменители — материалы с широким диапазоном заранее заданных свойств, - с меньшим весом, меньшей затратой дефицитных ресурсов (волоконно-оптический кабель вместо медного; композиты и керамика вместо стали, алюминия и традиционных пластмасс; монокристаллические сплавы со сверхбыстрой кристаллизацией жидкой фазы металла вместо легированных сталей с дефицитными кобальтом и хромом и т. п.). Открытие высокотемпературной сверхпроводимости дало будущее криогенным технологиям, предвидятся революционные изменения в энергетике. В черной металлургии на небольших предприятиях производят малыми партиями специальные марки металла, максимально приближенные к требованиям заказчика.

Может быть, важнейшее, что было создано в недрах старой системы,— электронно-вычислительная техника, давшая потом всплеск микроэлектроники. А это была техническая революция в управлении производством: стала доступна исключительно тонкая настройка технологических процессов.

Отметим особо информатизацию, значение которой выходит даже за рамки структурного скачка и ведет к созданию информационного общества, в некотором смысле уже иной формации. Это особый социально-исторический процесс, связывающий воедино разнородную деятельность по ускоренному созданию, переработке, распространению и реализации знаний во всех областях человеческой практики; процесс, сопоставимый по историческому значению с аграрной революцией и промышленным переворотом.

К началу восьмидесятых годов в странах развитого капитализма стала стабилизироваться экологическая ситуация. Примерно с этого времени берет начало полоса нового экономического подъема, причем рост валового национального продукта происходит при почти стабильном уровне потребления нефти.

А как же с социальным взрывом, на который мы так рассчитывали? Оказалось, что и в социальной сфере потенциал перестройки развитых стран не уступает по своей мощи ни научно-техническому, ни экономическому, ни какому бы то ни было другому.

Во-первых, мы недооценили уровень благосостояния трудящихся этих стран. Он был достаточно высок для того, чтобы сравнительно легко перенести его временное снижение. Во-вторых, созданная в рамках государства всеобщего благосостояния система социального обеспечения, так называемая «страховочная сетка», оказалась настолько обширной и прочной, что смогла выдержать сброшенные на нее миллионы излишней рабочей силы. Адаптация работников к перестройке шла болезненно, но не кризисно. Социального взрыва не последовало. В-третьих, не состоялась политика демонтажа системы социальной амортизации, хотя правительства неоконсерваторов местами кое-что ужали и урезали из социальных расходов. Вместо демонтажа эта система была перестроена применительно к новым условиям, сделана более рациональной и частично отдана в частные руки. Общество развитого капитализма оказалось гораздо устойчивее, чем мы предполагали На новом витке спирали Какова же новая модель развития?

В ее основе принцип отдачи от масштаба заменен на принцип отдачи от разнообразия. Стратегия производителя теперь состоит в том, чтобы на одном и том же комплексе оборудования изготавливать множество разнообразных мелких серий специализированных продуктов. Они имеют довольно точный адресат с конкретными индивидуальными потребностями. Прежний рынок, затопляемый бесконечными потоками стандартных товаров, распался на сегменты, в которых особые вкусы и запросы находят «свой» товар.

Но мы давно усвоили, что особый автомобиль намного дороже стандартного. Как справляется с этим новая экономика? Электроника уничтожила проблему переналадки: теперь она производится легко и быстро. Та же. электроника сделала возможной новую организацию производственных потоков: программируя поставки комплектующих деталей, можно менять модели на конвейере, не останавливая его. Маленькую серию товара легче продать (тем более,-если она изготовлена по предварительному заказу). Выигрыш — на сокращении времени оборота от сырья до продажи. Не нужны склады для нераспроданных остатков, для сырья, для комплектующих деталей. Потери сокращаются по всей цепочке производства.

Изменилась структура экономики. Вырос удельный вес сферы услуг, как бытовых, так и производственных. В структуре издержек стремительно возрастает удельный вес невещественных элементов, снижается роль материального производства. Время, затрачиваемое на разработки и конструирование, подготовку к технологическим операциям (включая программирование), маркетинг и послепродажное обслуживание, становится сопоставимым, а иногда и превышает время самого производства. Жизненный цикл продукта укорачивался по мере развертывания научно-технического прогресса, и это существенно изменило стратегию предпринимательства: выйти на рынок с технологически новым продуктом, коммерчески реализовать новинку и уйти с рынка, заменив ее очередным новшеством раньше конкурентов, стало гораздо важнее дешевой цены или контроля над рынком.

Меняется судьба индустриальных гигантов. Некоторые американские исследователи считают, что основой японского успеха в конкурентной борьбе на мировых рынках стала мелкая и средняя фирма. В США в последнее время тоже растет число мелких фирм, в которых работает все больше людей.

Поскольку на рынке выше всего ценится новое, в последние десять JJCT необычайно распространились венчурные («рисковые») небольшие предприятия, рискующие опробовать и выкинуть на рынок принципиально новые технические идеи.

Однако одновременно с усилением роли мелкого предпринимательства во всей зоне развитого капитализма сливаются крупные предприятия, усиливаются транснациональные корпорации (ТНК). Мелкие венчурные фирмы, как правило, финансируются крупным капиталом, для которого они — генераторы идей и разведчики рынка. С их помощью гиганты сохраняют гибкость. Большой бизнес сохраняет определенные преимущества, но теперь они лежат в другой области. Современный «суперволк» вынужден сбросить вес, быстрее соображать и быстрее поворачиваться. На смену стальным зубам и мощному телосложению в качестве главных аргументов в борьбе за существование приходят обладание крупными исследовательскими заделами, развитой инфраструктурой маркетинга, высококвалифицированными и сработавшимися коллективами специалистов и руководителей, информационными системами.

Корпорации создают гибкие децентрализованные организационные структуры, заменяют иерархические системы управления сетевыми, стараются сделать работников причастными целям фирмы. Лозунгом кадровой политики становится: «Высоким технологиям — высокая техника контактов с людьми». На смену принципам жесткой дисциплины фордистско-тейлористской системы приходит постепенное повышение квалификации персонала, увеличение его самостоятельности, передача большей ответственности в низовые уровни.

А мы?

Проницательный читатель, наверное, уже давно задается вопросом о том, как вышеизложенное соотносится с перестроечными процессами, происходящими в нашей стране.

Думаю, что ситуация выхода на рубежи стратегических ограничений — глобальная, она захватывает весь мир, развитые и развивающиеся страны, нашу страну и страны Восточной Европы.

Один из крупнейших экспортеров нефти, мы тем не менее переживаем энергетический кризис; занимая одну шестую часть суши, находимся в тяжелейшем экологическом кризисе; при избыточной рабочей силе на производстве и безработице в отдельных районах мы испытываем трудности с рабочей силой; при очень высокой доле сельскохозяйственного населения для развитой страны не выходим из продовольственного кризиса, усугубляемого кризисом экстенсивных методов ведения сельского хозяйства.

Организационные структуры командно-административной системы превзошли по своей жесткости все бюрократические аналоги, которые только можно встретить в зоне развитого капитализма и к которым относится 'термин «институциональный склероз». Наша же организационная структура близка скорее к «институциональному параличу».

Командно-административная система довела до крайности и абсурда модель массового производства, прежде всего в гигантомании производства средств производства, причем в ущерб не только массовому, но и вообще потреблению. Более того, гигантизм процветал, а в потреблении действовал остаточный принцип. В результате структурный кризис в нашей стране усугубляется всеобщей бедностью ее населения, неразвитостью инфраструктур и систем социальной защиты.

Кризис в нашей стране и проблемы выхода из него выходят далеко за пределы этой статьи. Все же хотелось бы заметить: рыночная система капитализма неизмеримо лучше справилась с задачами как накопления перестроечного потенциала, так и его использования. Остается надеяться, что переход к рыночной экономике облегчит и нам решение проблем структурного скачка. Но для этого надо сначала совершить переход к рынку.

Архив новостей
В начало




Nissan готовит к выпуску еще три новые модели
Новости о вакансиях и трудоустройстве
Новости тенниса
Экономика Индии
"Месть ситхов" - $50 миллионов за один день
Французов умоляют сказать "да" Конституции Европейского Союза
Шварценеггер объявит об особых выборах "Года Реформ"
Европа вводит ограничительные санкции по отношению к Китаю
FOREX: новости
Возврат к советским методам управления страной
Экстремальная лента новостей
Проведение праздников
Буш поддержал Грузию за исключением вопроса российских баз
Несколько красноярских студентов будут проходить обучение в Германии
Ипотека в Челябинской области
В Ираке теракты против шиитов
Copyright © 2004-2006 because.ru