ГЛАВНАЯ  ПОИСК  КАРТА САЙТА    ПОДПИСКА НА РАССЫЛКУ
Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что... Because.ru - Потому что...  
Актуально Форум О проекте  

Григорий Померанц

Диалектика ответственности

Г.Померанц

У Галича есть стихотворение о самом страшном человеке на Земле, даже страшнее самого ада. Это тот, кто «знает, как надо». На первый взгляд, страшнее врач, который не знает, как лечить, или инженер, который не знает, как строить дома, и т. п. Но Галич имел в виду лжепророков, уверенных, что они знают будущее и могут построить его, как жилой дом.

Представьте себе народ, попавший в тупик. Все усилия выпутаться ничего не дают. Царит растерянность, отчаяние, и возникает своего рода социальный СПИД — отсутствие иммунитета к лжепророкам.

Когда Панург, плывший на корабле, захотел разорить торговца, он купил у него одного барана и бросил за борт, за бараном попрыгали все овцы, отсюда пошло выражение «панургово стадо». Бывают случаи, когда народ становится панурговым стадом. На словах легко отличить «народ» и «толпу». На деле это просто разные состояния одних и тех же людей. И вот когда народ становится истеричной толпой, панурговым стадом, появляется баран, вождь, одержимый своей идеей, человек, который знает, как надо, и убежден, что ему все позволено. Настолько убежден, что заражает своей верой группу сторонников и вместе с ними увлекает к великой цели, во имя великой идеи. К какой цели, ради какой идеи? Это может быть коммунизм, тысячелетнее царство высшей расы, мусульманский фундаментализм — все это уже было. Может быть еще что-нибудь: спасение народа от наркомании и алкоголизма, от аэробики, от коррупции, от малого народа, от экономического кризиса, от масонов. Характер цели не имеет большого значения. Важно другое: на пути к цели стоит враг, и он должен быть уничтожен. Таким образом, находится выход для ожесточения и ненависти.

Мы живем в век науки, и вождь, как правило, берет на вооружение научную теорию. Но это в Европе, а в Азии годится и фундаментализм, то есть возвращение к букве религиозного закона. Решает не научность и не религиозность, а простота учения. Только очень простая идея может овладеть массами и стать, как говорил Маркс, материальной силой. Поэтому и наука, и религия, прежде чем стать силой, проходят через процесс упрощения, редукции. Сложное сводится к простому, таинственное — к понятному, высокое — к доступному.

Редукционизм имеет свою историю. Начинается она очень давно, с первых греческих натурфилософов. Они ставили на место непостижимого целого зримую частность: мир есть вода, мир есть огонь и т. п. Фалес или Гераклит знали, что эмпирически не все вода и не все огонь, но — если модернизировать ход их мысли — они постулировали первоэлемент как базис, а все остальное рассматривали как надстройку. Образ целого (синекдоха: часть вместо целого) становился символом реальности.

Этот постулат неизбежен, если мысль не хочет начинать с тайны, с незримого, не данного в повторяющихся опытах, с интуитивно постигнутого творящего духа. Либо метафоры внутренней бесконечности: Бог, Брахман, Дао, Дхармакайя; либо метонимии и синекдохи внешней бесконечности: вода, огонь или совокупность всего ощутимого, материя.

Оба подхода опираются на опыт, только в разных состояниях сознания. Мистик чувствует реальность целостного и вечного не менее уверенно, чем обыденный опыт — реальность очков, ножа, хлеба. Но чувство реальности вечного выразимо только метафорой или молчанием. Оно не переводимо слово за словом, на язык обыденного опыта. Напротив, наука начинает именно с него, хотя постепенно все дальше уходит в область абстрактных конструкций. Она опирается либо на эксперимент, либо на логику и приходит в каждом случае к построению частной теории в рамках частной научной дисциплины. Если же возникает потребность в универсальном научном мировоззрении взамен метафизического или религиозного, то оно может сохранить язык науки, но по сути это уже не наука, а научная идеология.

Идеология — сравнительно позднее явление. Она родилась в XVIII веке и очень скоро получила свое нынешнее имя. Это популярная, доступная массам философия, дающая некоторую ориентацию в процессе социальных перемен. Пока общество менялось сравнительно медленно, потребности в идеологии не было, люди обходились религией и философией. Но сегодня мы все втянуты в борьбу идеологий. Одни становятся западниками, другие почвенниками, националистами, интернационалистами. Это все идеологии. И беда не в том, что они борются друг с другом. Беда — в претензии одной какой-то идеологии вытеснить все другие и занять место религии. Шатов в ночном разговоре со Ставрогиным говорит о полунауке, сделавшейся бичом нашего времени. Но идеи, которые он развивает,— это тоже полунаука. Так что уйти от полунауки не так просто.

Самое страшное, когда полунаука встречается с традицией «административного восторга» (Щедрин). Это оказалось возможным в довольно большой группе стран — Франции, России, Китае, Вьетнаме...

В основе воинствующей идеологии лежит всегда какая-то одна теория. Можно назвать ее однониточной. Из ткани бытия выдергивается какая-то нить и трактуется как Провидение, как сила, которая в конечном счете все определяет. Например, развитие производительных сил, раса, этнос, либидо. Несколько десятков лет нас учили, что первичное — это экономика, а раса, этнос, либидо — просто тьфу, пустяки какие-то. На самом деле все факторы реальны, но ни один не определяет всю реальность и не позволяет запросто объяснить тайну истории и культуры. Дарвин, Маркс, Фрейд были великими учеными и создали замечательные модели отдельных аспектов эволюционного и исторического процесса. Но только отдельных аспектов. И когда людей стали расстреливать за неверие в возможность построить социализм в одной стране или за то, что они принадлежат к плохой расе, то в конце концов нелепость и преступность полунауки бросились в глаза. И встал вопрос: кто виноват?

Самый любопытный пример — Дарвин. Он был ученый-естествоиспытатель без всяких социальных амбиций. Но из его «Происхождения видов» очень скоро возник социальный дарвинизм, а затем и расовая теория. Дарвин давал простое, однозначное объяснение сложному процессу. Он был одним из великих упростителей, редукционистов, а это именно то, в чем нуждается идеология. И за возможность редукции духа к материи, человека к обезьяне (или к белокурой бестии) без всякого участия Дарвина ухььгились идеологи.

С Марксом дело обстоит сложнее. Он был революционером и строил свою теорию небескорыстно, вплетая в научный анализ пророчества о прыжке из царства необходимости в царство свободы, и т. п. Но вот что любопытно: эти пророчества в Европе постепенно угасли. На основе учения Маркса возникли мирные, эволюционные социал-демократические партии. И даже в России — нельзя сказать, чтобы Мартов, протестовавший против подхлестывания развития с помощью террора, был худшим марксистом, чем Ленин...

Здесь хочется вспомнить одно место из «Вех». Интеллигенция, писал С. Н. Булгаков, «есть то прорубленное Петром окно в Европу, через которое входит к нам западный воздух, одновременно и живительный, и ядовитый. Ей, этой горсти, принадлежит монополия европейской образованности и просвещения в России... и если Россия не может обойтись без этого просвещения под угрозой политической и национальной смерти, то как высоко и значительно это историческое призвание интеллигенции...» А потому ответственность интеллигенции огромна: «...Даже и отрицательные учения на своей родине, в ряду других могучих духовных течений, им противоборствующих, имеют совершенно другое психологическое и историческое значение, нежели когда они появляются в духовной пустыне и притязают стать единственным фундаментом русского просвещения и цивилизации... В... отборе, который произвела сама интеллигенция, в сущности даже и не повинна западная цивилизация в ее органическом целом».

Выражение «духовная пустыня» напоминает Чаадаева, и И. Р. Шафаревич, вероятно, назовет его русофобским. Речь, однако, идет о фактах: расшатанная традиция, оторвавшаяся от православия и ни к чему не пришедшая, дает больше возможностей для монополии одной идеи, чем устойчивая традиция европейского плюрализма. О неустойчивости, расшатанности русской традиции писали и Достоевский, и Толстой; это факт, почти неизбежно возникающий в процессе вестернизации и повторенный в истории многих афро-азиатских стран XX века. Европа предлагает на выбор множество идей. Западники ухватились за одни идеи, славянофилы — за другие (идеи Шеллинга и других немецких романтиков). Каждый раз это было русским выбором. И Маркса можно было понять по-разному, акцентировать разные стороны его учения...

Булгаков подчеркивает свободу воли продолжателей, толкователей. По-моему, это совершенно верно. Св. Доминик, основатель святой инквизиции, был христианином и опирался на Евангелие; но инквизиция — на совести Доминика, а не Христа. Импульс учения — это не железнодорожная колея, с которой нельзя свернуть. На каждом перекрестке — новый выбор.

Целый веер возможностей давал учитель Маркса — Гегель. От него пошли и консервативные правогегельянцы, и радикальные левогегельянцы, и ультрарадикалы — Маркс и Энгельс. Учитель, Гегель, считал венцом развития прусскую монархию, а ученик — диктатуру пролетариата и (через диктатуру: клин клином вышибают) полное упразднение государства. Если вся ответственность или большая часть ответственности ложится на Маркса, то автоматически снижается ответственность Ленина. Если вся ответственность (или большая часть ответственности) ложится на Ленина, то автоматически снижается ответственность Сталина; и многие критики Ленина (или Троцкого) это хорошо учитывают, они целят в интернационализм, с которым Сталин порвал, и используют критику Ленина и его соратников для продолжения в бесконечность сталинского шовинизма. Все это густо окрашено политикой и очень слабо связано с наукой.

В истории нет и не может быть жесткого детерминизма. Принятое решение создает известную инерцию, но только до следующего поворотного пункта. Почти из кяждого положения есть несколько выходов, и выбор зависит от свободы воли личности и от случая. Если бы Ленин в 1918 году был убит, советская власть, скорее всего, не состоялась бы. Если бы не был совершен поворот к нэпу, скорее всего, победил бы лозунг «Советы без коммунистов» (который снова стал актуален семьдесят лет спустя). Если бы нэп не был скомкан, Россия вышла бы из утопии без больших жертв, с врастанием кулака в социализм и социализма — в рынок. Есть вещи, которые ни при какой погоде немыслимы, но возможное — это не один-единственный путь, это всегда веер, и можно спорить, какой вектор вероятнее, и можно выбрать и осуществить менее вероятный путь.

Возможное включает не только самое вероятное. Думаю, что 99 процентов государственных мужей VII века, если не все 100 процентов, оценили бы вероятность империи ислама одной и той же цифрой: ноль. И даже вероятность перестройки — насколько она была велика? Когда я, в семидесятые годы, писал о возможности «бархатного коммунизма» (по аналогии с «бархатной диктатурой» позднего Франко), это вызвало саркастические реплики. Но перестройка началась...

Я думаю, что в историческом процессе очень редко можно найти прямую однозначную виновность. Разумеется, бывает: Эх, огурчики, Помидорчики, Сталин Кирова убил В коридорчике...

Но если с юридической точки зрения перейти на собственно историческую, подумать о корнях Сталина, вплоть до первых детских впечатлений, формировавших эту преступную личность, то, скорее, мы столкнемся с совиновностью. И мальчишки, которые дразнили его шлюхиным сыном, и семинарские учителя, и многие другие не сознавали, какой вклад они внесли в историю человечества.

Категория совиновности художественно разработана у Достоевского. Мышкина погубила не одна Настасья Филипповна или Рогожин, или Аглая, или Ганя Иволгин, Лебедев, Келлер, Бурдовский, Тоцкий... Они все вместе создали ту Россию, в которой князь задохнулся. И Федора Павловича Карамазова убил не один Смердяков. Если бы Митя не кричал по всем кабакам, что убьет Эзопа, осторожный Смердяков не решился бы на преступление — не на кого было бы свалить. И если бы Иван не сказал «все позволено», у лакея, может быть, не хватило бы храбрости. Но в конечном счете решила свободная воля Смердякова.

Решила свободная воля Сталина: убить Кирова. Автоматически это ни из какого ленинского решения не вытекало. Так же как ленинская «партия нового типа» или ленинская концепция партийной организации и партийной литературы никак не вытекала из характера деятельности Маркса.

Напротив, Энгельс писал, что «быть зависимым, даже от рабочей партии,— тяжкий жребий. Но даже отвлекаясь от денежной стороны дела, быть редактором газеты, принадлежащей партии,— неблагодарный пост для каждого, кто обладает инициативой. Маркс и я всегда были согласны в том, что никогда не займем такого поста, а сможем только издавать газету, независимую в денежном отношении даже от партии» (письмо А. Бебелю 19 ноября 1892 года). Можно вспомнить также сказанное Марксом Полю Лафаргу: «Если это марксизм, то я не марксист»...

Где же роковой поворот?
Рождению идеологии предшествовали религиозные войны. Они бушевали целый век. Тридцатилетняя война (со всеми бедствиями, сопровождавшими войну) уменьшила население Германии втрое. И разум восстал против фанатизма. Было ли это неизбежно связано с восстанием против веры? По-моему, нет. Есть вера Иова и вера друзей Иова. Иов верует в Бога, но не понимает, почему страдает невинный. Его вера полна сомнений. У друзей Иова нет сомнений. Они знают, что Бог справедлив и Иов должен покаяться... Они провоцировали бунт — и получили бунт.

Составители Библии внесли в нее книгу Иова, но сомнение никогда не было канонизировано (если не говорить о традиции, возникшей на другой почве, в средневековом Китае. Буддизм дзэн требует от своих адептов великой веры — в возможность просветления; великого рвения — и великого сомнения в букве писания. Но это учение передавалось «от сердца к сердцу» и никогда не становилось народной, массовой религией). Все массовые религии основаны на верности букве и даже не букве Писания (которое в целом слишком неоднозначно и допускает разные толки), а букве катехизиса, упрощенной версии веры, в которой не остается никакой почвы для сомнений, никаких открытых вопросов, никаких возможностей личного духовного и нравственного решения. Эта упрощенная вера вызвала восстание сперва богословское (Реформацию Лютера), а потом философское (против любых катехизисов, католических и протестантских). И только опыт, очень долгий опыт показал, что беда не в вере, а в катехияисе. И что атеизм, когда он перестает быть философским, становится народным, а вернее — государственным, тут же рождает свой катехизис, свой «Краткий курс» или «красную книжечку» Председателя Мао Цзэдуна. И вместо религиозных войн приходят другие войны и другие бедствия, пуще прежних. Хотя и прежние бедствия несладки. Достаточно оглянуться на Ливан, где не прекращаются войны маронитов и мусульман, шиитов и суннитов...

Итак, кто же виноват? Никто в отдельности. Все мы друг перед другом виноваты, говорит у Достоевского старец Зосима. Все люди, все народы, все вероисповедания. Все виноваты, когда раскалываем единое для всего живого Добро на свои узкие версии добра — племенные, национальные, конфессиональные, классовые, партийные,— добра для нас за счет зла другим. Об этом прекрасно говорит Иконников в романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» — и ставит выше всякого отвлеченного Добра непосредственную сердечную доброту...

Есть вина страстей и пристрастий, от которых мы не можем освободиться и превращаем разум в «простофилю чувства» (Ларошфуко),— и есть вина интеллекта. Мы совиновны в эффекте панургова стада, если не учимся мыслить широко, схватывая в созерцании сразу несколько моделей и не превращая какую-то одну концепцию в отмычку ко всем замкам. Все виноваты, если меняем одну однониточную теорию на другую, не лучше прежней.

Любые однониточные теории шиты белыми нитками. Пока существует заинтересованность в этой именно идеологии, ее белых ниток не замечают.

Потом, когда проходит мода, слабости бросаются в глаза, и дети удивляются глупости своих отцов. Массовый отход от изжитой однониточной теории вовсе не означает отхода от одно-ниточности вообще. Наоборот, разочарованные марксисты очень легко становились (и становятся) расистами. Все памятливые прошли через советскую школу и в чем-то сохранили структуру отвергнутой идеологии в самой грубой ее форме: есть Мировое Зло, есть выход из него в Светлое Будущее; на пути стоит Враг, и надо его уничтожить. Меняется только дополнение к глаголам «даешь» и «бей»...

Образование не спасает от пристрастий. Оно развивает все человеческие качества, в том числе способность к логическому самогипнозу. И развитой человек должен сознавать эту опасность, чтобы избежать ее.

Чем однозначнее отправной пункт мысли, тем сильнее угроза порабощения духа логикой. Поэтому успех точных методов в традиционно гуманитарной сфере связан с опасностью шигалевщины. А шигалевщина вызывает бросок в противоположную крайность, по ту сторону всякого здравого смысла, к вере в мифы XX столетия о крови и почве, в полицейские фальшивки о заговоре сионских мудрецов и жидо-масонов.

Если мы вглядываемся во что-то внутренне бесконечное, в личность, и не хотим терять ее из виду, то железная дорога логики, за какой-то станцией назначения, становится бесполезной, надо идти пешком и на каждом шагу думать, куда поставить ногу. А если чувство уже поставило перед нами ложную Идею, Мировое Зло, образ врага, то остается сесть в вагон и катиться по рельсам, все больше и больше убеждаясь в своей правоте. Факты, по которым, как по шпалам, положены рельсы логики, становятся незыблемыми, коренными, решающими. Факты, противоречащие теории, вообще не факты, а, как выразился классик, фактики...

Например, можно подчеркивать, как это делает В. В. Кожинов, что Ленин охотно избирал себе в помощники и вводил в политбюро евреев, что несколько евреев осталось и в окружении Сталина. Это факты.

Я выношу за скобки циническое манипулирование фактами. Это дешевка. Гораздо страшнее то, что Ларошфуко кратко выразил в одной из своих максим: «Разум — простофиля чувства». Сегодня революция кажется чудовищем, и на «круглом столе» 9 января 1990 года мы вместе с С. С. Аверинцевым не смогли убедить нашу пылкую собеседницу, что революции бывают разные, что иные войны, например Тридцатилетняя, страшнее Пол Пота, хотя велась Тридцатилетняя война за веру и все участники ее были воцерковлены. А в 1904 году революция рисовалась «в розовом блеске» (как Ремизов назвал одну из своих книг) и казалась воплощением Добра. Я пережил несколько таких пламенных иллюзий и их крушение. Я сидел в одной камере со старыми революционерами (их арестовали в 1949 году за то, что они остались живы после нескольких тюремных, лагерных и ссылочных сроков, и давали им новый срок ссылки как социально опасным элементам). Я не могу забыть своего впечатления — это были хорошие люди. Они были ничуть не хуже, чем крестоносцы, устремившиеся — с копьями в руках — освобождать гроб господень. Одних увлекла одна мечта, других — другая.

В том-то и дело, что величайшее зло совершается во имя добра, и совершенно искренне. Сегодня охотно противопоставляют революцию слезинке ребенка — и забывают, к чему и как это у Достоевского сказано. А сказано Иваном Карамазовым в разговоре с Алешей. Иван из-за слезы ребенка отвергает гармонию божьего мира и возвращает Богу билет на торжество всеобщего примирения. «Это бунт»,— говорит Ивану Алеша. Бунт — по-французски револьт. Бунт Ивана и великий бунт, революция, одинаково начались с нетерпения сердца, с нетерпеливого желания немедленно и раз навсегда покончить со слезами детей, а заодно и взрослых, но прежде всего — детей. И Дзержинский одновременно руководил красным террором и спасением беспризорных детей. В его уме, по его теории, это было одним и тем же делом. Снисходительность к тирании — это ненависть к их жертвам, говорил Сент-Жюст. Старушку надо убить, чтобы она не заедала жизнь своей сестры Лизаветы. А потом под топор попадает и Лизавета... Кошмар, ужас, бред! Но это бред истории. А историю нельзя понять, не осознав силу исторических иллюзий.

Вот этой моей позиции, к сожалению, не разделяет Ю. А. Шрейдер. Ему кажется, что я слишком снисходителен, что я прощаю преступникам, которых надо осудить. А я не прощаю, я хочу понять. Не могу сказать, что я люблю Дзержинского. Но я пытаюсь понять человека, замороченного идеей. Я очень внимательно читал Достоевского и написал о нем книгу. Достоевский предсказал, что человек, захваченный идеей, может совершить в миллион раз больше зла, чем вульгарный преступник (это прямо говорит Порфирий Петрович Раскольникову). Но Достоевский не убеждает нас, что Раскольников хуже Свидригайлова или Иван Карамазов хуже Смердякова. Напротив, Раскольников и Иван Карамазов привлекают сердце, а Смердяков отталкивает (и Петр Петрович Лужин, хотя он никого не убил, отталкивает). Достоевский старался все мерить Христом, личностью Христа, а не прописями. И в легенде о великом инквизиторе Христос у него целует идейного преступника — инквизитора. Это не оправдание инквизиции, а понимание. И в этом понимании есть некое противоядие от идейной захваченности, некая гарантия от опьянения своей идеей. Именно понимая одержимость деятеля, можно «удерживать деятелей от охватывающего их транса» (выражение замечательного американского социолога и религиоведа Роберта Беллы).

Я сочувствую основному направлению статьи Ю. А. Шрейдера «Идеология или сознание». Но я не сочувствую некоторой жесткости его оценок. Жесткая убежденность в своей идее придает его борьбе с идеологической захваченностью некоторый оттенок того самого, с чем он борется. Ю. А. Шрейдер, например, цитирует без комментариев Бохеньского, для которого диалектика Гегеля — просто чепуха. Я думаю, что так подходить к делу неплодотворно. То, что противоречит сегодняшнему дню, что кажется однозначно ложным, историк философии (да и всякий историк) обязан понять в его истинности, от которой отвернулся сегодняшний день, но к которой может вернуться завтрашний. Ни один философский принцип, ни одну «Америку» нельзя закрыть. Принципы еще более живучи, чем кошки.

Диалектика Гегеля — саморазвертывание духа, восстающего против своих воплощений. Тайна целостного и вечного никогда не может быть безупречно выражена словом. И дух, воплотив один из своих аспектов, тотчас испытывает потребность возразить себе. В моем опыте это не столько отрицание, сколько дополнение, создание второго, третьего, четвертого подступа к сложной проблеме.
Я убежден, что за истину надо браться, по меньшей мере, двумя руками, двумя альтернативными концепциями; а еще лучше — четырьмя и больше (интеллектуальных «рук» может быть столько же, сколько у индийских богов; ограничивает только способность координировать все эти «руки»).

Но убеждение пришло в конце жизни, а непосредственно было нежелание превратиться в придаток к собственной идее, потребность вырваться из плена мною же созданного текста. Только много позже я понял, что из этой моей склонности складывается своего рода методология.

Дело не в названии, и если слово «диалектика» навязло в зубах, можно (вслед за Бубером и Бахтиным) говорить о философии диалога. Но что-то вроде отрицания отрицания просто бросается в глаза историку стилей. За иррациональным барокко следует классицизм; за классицизмом — романтический иррационализм. Новая победа рационального в классическом романе — и новый взрыв иррационального в конце XIX века... Даже мода, дойдя до предела мини, круто поворачивает к макси.

Я не принимаю гегелевской зачарованности блеском собственной мысли, какого-то логического самогипноза, своего рода нарциссизма, с которым он утверждал, что достиг окончательного синтеза. Но «Большая логика» — это «идеальная модель» истории западной философии от элеатов до Канта и Гегеля. И закономерное в этом развитии — логику его — Гегель хорошо выявил. Быть может, не логику в узком смысле этого слова, но что-то вроде логики, внутреннюю последовательность, которую мы чувствуем иногда в развитии характера. Герцен называл «Большую логику» логической поэмой. И в самом деле, она иногда напоминает поэму. Например, раздел «об основании» строится как «Крысолов» Цветаевой, «по ходу слова»; и как «пузыри» в конце поэмы, врезываются в сознание слова: «Zu Grunde kommen 1st zu Grunde gehen» (прийти к основанию — значит прийти к гибели, пойти на дно).

Что касается диалектического материализма, то Гегель отвечает за него примерно так же, как Гоголь — за его интерпретацию поздним Белинским. Такой «переставленный с головы на ноги» Гоголь — одна из кариатид, на которых покоилась теория соцреализма. Связь между советским Гоголем и советским соцреализмом прослежена в блестящей книге Абрама Терца «В тени Гоголя». Неоднократно прослеживалась и связь Гегеля с Марксом. Однако попытка осудить Гоголя за соцреализм (в «Эпилоге» книги Синявского-Терца) вызывает возражения. Такой же полемический перегиб — отождествление диалектики Гегеля и диамата.

В этом духе можно понять и мои мнения об ответственности интеллигента и теоретика за последствия его идей. Вопрос этот очень сложный, и я давно поставил его — в эссе «Квадрильон», а потом в ряде докладов о Достоевском.

Думаю, что имеет смысл привести цитату из «Квадрильона» (1963). «Рядом со Смердяковым, как известно, стоит Иван Карамазов. Павел Федорович ему многим обязан и в хорошую минуту называет себя учеником Карамазова, карамазовцем. Но действительной власти Ивану не дает. А на старости лет, становясь подозрительным, душит.

Отношение Ивана к Павлу Федоровичу еще более странное. Сперва он пренебрегает Смердяковым, потому что Смердяков глуп. Но глупость, в известном смысле, сила. Тонкий Иван говорил: «все позволено» — и ничего себе не позволял. А Смердяков, прикидываясь дурачком, обвел его вокруг пальца и сел в хозяйское кресло. Павел Федорович фыркает, Иван ошеломлен: «Ведь я не лакей. Каким же образом я смог породить такого лакея?»

Иван думает, что он сам мог бы сидеть в кресле отца. Хайдеггер заявил в тридцатые годы, что истинная идеология национал-социализма очень глубока и не имеет ничего общего со взглядами толпы. Иначе говоря, со взглядами Гитлера и Розенберга. И конечно (хотя прямо это из скромности не сказано), совпадает с философией Хай-деггера...

Из этих деклараций никогда ничего не выходит. В лучшем случае на них не обращают внимания... Однако иногда у Павла Федоровича бывает по-восточному ревнивый характер. Карамазовых хватают за шиворот, призывают пред очи и заставляют вылизывать языком пол. А тех, кто отплевывается, сажают на кол. И тогда, наевшись грязи, иваны начинают думать: «А может быть, в этом и есть сермяжная правда? Может быть, в лакействе — истина (классовая, национальная, религиозная)? И Смердяков — гений?» И в конце концов современный Иван начинает добросовестно верить в гениальность Смердякова, и крушение этой веры становится для него тяжелым ударом.

Поэтому так грустно читать, что молодые карамазаччо (или бернардини) издеваются над смердяковщиной, поплевывают на рыл и гадов.

Аргументы молодежи тонки, язвительны, блестящи — а мне хочется спросить их: но «все позволено»? «Все позволено для...» Неважно, для чего.

Если все позволено, то через двадцать лет после победы вы сами будете вылизывать языком пол и находить в этом смысл...
Я в течение четверти века веду борьбу с идеей «Все позволено для...» в любых вариантах: «нравственно то, что полезно для революции», «нравственно то, что необходимо для нации», «чтобы избавиться от крыс, надо уничтожить крысят» и т. п. Я убежден, что средства важнее цели, что дурные средства пожирают любую цель, а хорошие средства сами по себе, без сознания цели, могут вывести к добру. Но я не думаю, что дурные последствия автоматичны. Я не хочу смешивать рыцаря, ослепленного своей идеей, своей верой,— и бандита. Фауст переболел многими идеями, но он всегда оставался Фаустом.

Мне кажется, очень важно понимать силу исторической иллюзии, майи, которая делает убийцами во имя добра, делает преступниками людей, стоящих выше среднего уровня. И не гордиться тем, что у нас уже нет тех иллюзий, сбивших с толку тех людей. У каждого времени — свои идеи и свои иллюзии... Чрезмерная суровость к прошлым, отжитым иллюзиям часто связана с захваченностью новыми иллюзиями.

Все это, впрочем, ни в коей мере не спор с основным направлением статьи Ю. А. Шрейдера: искать свободы от всякого идейного дурмана и не смешивать добро — с идеей добра, Бога — с идеей Бога.

Архив новостей
В начало




Nissan готовит к выпуску еще три новые модели
Новости о вакансиях и трудоустройстве
Новости тенниса
Экономика Индии
"Месть ситхов" - $50 миллионов за один день
Французов умоляют сказать "да" Конституции Европейского Союза
Шварценеггер объявит об особых выборах "Года Реформ"
Европа вводит ограничительные санкции по отношению к Китаю
FOREX: новости
Возврат к советским методам управления страной
Экстремальная лента новостей
Проведение праздников
Буш поддержал Грузию за исключением вопроса российских баз
Несколько красноярских студентов будут проходить обучение в Германии
Ипотека в Челябинской области
В Ираке теракты против шиитов
Copyright © 2004-2006 because.ru